Штефан Мэй (Stefan May) в беседе с Даниилом Якубовичем и Кеем Царэ о городском пространстве, памяти и альтернативе «безмолвному» воссозданию синагоги.
Источник: Deutschlandfunk Kultur, программа «Из еврейского мира» (Aus der jüdischen Welt), 16 декабря 2022 года. Автор репортажа и ведущий — Штефан Мэй. Беседа с Даниилом Якубовичем и Кеем Царэ, посвященная планам воссоздания синагоги на Френкельуфер в берлинском районе Кройцберг.
К публикации на сайте Deutschlandfunk Kultur (по ссылке ниже):
Примечание о форме текста
Настоящий текст опирается на содержание радиопередачи. Он не является дословной расшифровкой эфира, но представляет собой самостоятельное изложение основных положений дискуссии. Данная публикация не исходит от редакции RBB Kultur; ответственность за содержание несет администрация этого сайта.
В силу соблюдения авторских прав высказывания участников преимущественно переданы в форме парафраза или косвенной речи, частично обобщены и дополнены контекстуальными пояснениями. Последовательность изложения, отбор материала и формулировки продиктованы внутренней логикой беседы, а не технической структурой оригинального радиомонтажа.
Небольшое место с богатой историей
Всего в нескольких минутах ходьбы от площади Коттбуссер Тор (Kottbusser Tor) раскинулась набережная Френкельуфер (Fraenkelufer): брусчатка, воды канала, мосты и плотный поток машин — типичный облик Кройцберга, застывший где-то между повседневной прозой и открыточным видом. Здесь, почти скрытая за фасадами жилых домов, стоит синагога на Френкельуфер — ныне самая малая из действующих синагог Берлина.
Первоначальное здание было возведено в период с 1913 по 1916 год по проекту архитектора Александра Беера (Alexander Beer). Старые фотографии запечатлели монументальное, подобное античному храму сооружение с массивными колоннами на фасаде, обращенном к улице. Даниил Якубович дает этому архитектурному решению следующий исторический контекст: «Тогдашняя синагога была выдержана в традициях классицизма. Этот стиль, в частности, служил оммажем эпохе Шинкеля (Schinkel), призванным подчеркнуть неразрывную связь между судьбой берлинского еврейства и историей самого города. Здание, строившееся в годы Первой мировой войны, стало отражением того времени, когда чувства локального патриотизма были отнюдь не чужды еврейской общине — и архитектура лишь подпитывала эти настроения».
Трагический перелом наступил в ноябре 1938 года: во время погромов здание синагоги было предано огню, а в пятидесятые годы его руины были окончательно снесены. Уцелел лишь боковой флигель, где прежде располагалась малая синагога для молодежи и будничных богослужений; именно он по сей день служит домом молитвы для постоянно растущей общины. Однако зал, рассчитанный примерно на 188 мест, давно не вмещает всех прихожан — и потому стремление обрести более просторное здание продиктовано самой жизнью.
Воссоздание как «благая весть» — и как проблема
Отправной точкой для радиоочерка служит новость, кажущаяся на первый взгляд безусловно позитивной: синагогу решено «построить заново». Идею воссоздания исторического облика здания активно продвигает председатель фракции СДПГ в берлинском парламенте Раед Салех (Raed Saleh), который публично выступает за максимально точную копиюоригинала.
Именно против такого подхода к воссозданию направлена критика Даниила Якубовича. Свое неприятие он формулирует так: «Я был глубоко удручен и потрясен тем, что в публичном пространстве напрочь отсутствует рефлексия над вопросами, неизбежно возникающими при попытке реконструкции синагог. Ведь подобным актом мы, вольно или невольно, фактически «отменяем» трагические события Погромной ночи. Мы стремимся архитектурными средствами стереть следы разрушения, а вместе с ними — и масштаб страданий той эпохи».
Воссоздание в данном контексте предстает отнюдь не нейтральным актом возвращения утраченного, но попыткой архитектурного «обезвреживания» истории насилия. То, что было предано огню, разрушено и стерто с лица земли, должно вновь обрести плоть в образе величественного храма кайзеровской эпохи — а значит, подвергнуться своего рода эстетическому примирению, сглаживающему остроту исторической раны.
«В 2022 году мы больше не обязаны хранить верность Гогенцоллернам»
Позицию Якубовича разделяет и Кей Царэ, который на протяжении десятилетий сопровождал проектирование и строительство множества еврейских сакральных зданий в Берлине. Царэ напоминает, что в эпоху возведения первой синагоги последнее слово в архитектурных вопросах буквально оставалось за кайзером: личная виза Вильгельма II — литера «W II» на чертежах — означала окончательное высочайшее одобрение проекта.
Сегодня, по мнению Царэ, ситуация в корне иная: «Те времена канули в лету. Династия Гогенцоллернов осталась в прошлом, и теперь мы вольны опираться на то, что умеем лучше всего, что считаем наиболее достойным или осмысленным. В 2022 году еврейская община более не обязана чувствовать себя связанной обязательствами перед кайзеровской властью».
Тем самым Царэ выступает против попыток без глубокой дискуссии вернуть в облик города именно этот образ, пропитанный духом кайзеровской эпохи. Он призывает к тому, чтобы современные еврейские общины обретали собственные формы самовыражения, а не имитировали исторические жесты власти.
Насыпи, остатки фундаментов и риск застройки оригинала
В ходе работы над магистерской работы Даниил Якубович задокументировал наличие на участке характерных холмов и земляных насыпей; по всей видимости, под ними скрываются подвальные помещения первоначальной синагоги. В радиоэфире особо подчеркивается: хотя руины творения Беера более не возвышаются над землей в виде стен, они, вполне вероятно, сохраняются в ландшафте как топографический след, дошедший до наших дней.
По мнению Якубовича, планируемое воссоздание обнаруживает поразительную нечувствительность к истории: застройка участка может повредить или окончательно уничтожить подлинные фрагменты оригинала. Он указывает на парадоксальность ситуации: «В стремлении воздвигнуть копию поверх исторической субстанции мы рискуем нанести оригиналу сокрушительный удар — и этого абсурдного финала необходимо избежать».
Таким образом, проект воссоздания оказывается в ситуации двойственного противоречия: с одной стороны, он заявляет своей целью «спасение» уничтоженного здания, с другой — грозит окончательно стереть или поглотить последние материальные следы этого самого строения.
«Завеса молчания»: критика кулуарности
Как отмечается в радиоочерке, запросы редакции Deutschlandfunk Kultur к ключевым фигурам, принимающим решения, остались без ответа: ни политический вдохновитель проекта Раед Салех (Raed Saleh), ни председатель еврейской общины Берлина не сочли возможным дать интервью.
Этот опыт игнорирования созвучен тому, с чем сам Якубович (Daniel Yakubovich) столкнулся в процессе планирования: «Удивительно, на какое глухое неприятие натыкаешься, пытаясь обозначить столь очевидные проблемы и вопросы. Возникает ощущение, будто весь процесс проектирования, строительства и распределения подрядов намеренно окутан завесой молчания. Происходящее кажется предельно непрозрачным — словно ключевые решения принимаются кулуарно, в полном отрыве от общественной дискуссии».
В радиопередаче проскальзывает мысль о том, что спор здесь идет не только об архитектурном облике, но и о самих принципах принятия решений, участии общественности и прозрачности процессов. Однако этот конфликт так и остается в материале лишь обозначенным, не получая дальнейшего подробного освещения.
Голоса общины: потребность есть, чётких предпочтений нет
В репортаже также звучат голоса членов общины. Многие предпочитают не высказываться под запись, однако одна молодая мать подчеркивает: прежде всего она хочет видеть просторный и живой центр еврейской жизни в Кройцберге. Конкретная же архитектурная форма — будет ли это реконструкция или современное здание — для неё вторична.
Таким образом, радиоочерк обнажает поле напряжения, в котором сталкиваются функциональные потребности, политический символизм и ответственность перед культурой памяти. Это противоречие остается неразрешенным: если необходимость расширения очевидна для всех, то вопрос о том, «как» именно это должно быть реализовано, остается открытым.
Вместо воспроизведения храмовых декораций кайзеровской эпохи, Якубович в своей дипломной работе представляет современный контрпроект. В радиоэфире намечаются лишь его основные черты, но сам автор описывает структуру здания следующим образом: «Идея заключается в том, чтобы выстроить здание слоями: у нас получается до шести различных уровней, сложенных друг на друга. По мере продвижения снизу вверх пространство становится всё более камерным и сакральным. На первом этаже, к примеру, располагается выставочная зона; выше — концертные залы, которые можно сдавать в аренду, библиотеки, дополнительные экспозиционные площади, музыкальные классы, учебные аудитории и ателье. И наконец, на самом верху находится новая праздничная синагога, которая буквально нависает над руинами прежнего алтаря и бимы — то есть того места, где раньше находились ковчег для Торы и возвышение для чтения свитков».
Этот проект позиционирует себя как полноценный «городской элемент» (Stadtbaustein): синагога, дом культуры, образовательный центр и место для встреч соседей — всё в одном. Архитектурная логика выстроена по вертикали: от открытого для всех первого этажа до литургически насыщенного и уединенного пространства на верхних уровнях.
Иерусалимский камень, Киц и храмовая отсылка
В радиоочерке особо подчеркивается, что проект Якубовича в оформлении фасада апеллирует к Иерусалимскому храму и Стене Плача. Кей Царэ поясняет, что в предложении Якубовича ему важна именно эта связь: осознанная отсылка к Иерусалиму, перенесенная в городское пространство Берлина, вместо воспроизведения прусско-кайзеровского фальш-фасада.
Царэ одновременно подчеркивает значимость городского контекста: «Второй аспект заключается в том, что здание находится в очень оживленном районе (Kiez), где постоянно что-то происходит. И эту витальность необходимо максимально использовать, предложив градостроительную идею, которая выходит за рамки просто синагоги. Это должно быть нечто вроде культурного центра для жителей Кройцберга, которые здесь живут».
Таким образом, вопрос внешней формы неразрывно переплетается с вопросом внутреннего содержания: речь идет не просто о синагоге для конкретной общины, а о пространстве, которое объединяет в себе религиозную жизнь, культуру и общественные интересы.
Открытые вопросы вместо окончательных ответов
В финале радиоочерка вопрос о том, какая линия в итоге возобладает, остается открытым: будет ли это политически мотивированная реконструкция или решение, которое — как того требуют Якубович и Царэ — переосмысляет это место заново, всерьез относится к руинам и ставит в центр потребности настоящего времени.
Авторы передачи подчеркивают: через несколько лет по облику набережной Френкелюфер можно будет судить о том, навязал ли политик от СДПГ свою волю «в духе Гогенцоллернов» (как выразился Кей Царэ) или же оказалась возможной иная, более дискуссионная форма строительства. Решающий вопрос о том, кому принадлежит память и кто вправе определять её архитектурное воплощение, намеренно остается без прямого ответа — и от этого звучит в пространстве еще отчетливее.
Послесловие
Нижеизложенная критика отражает позицию автора и мыслится как вклад в медийно-критическое осмысление передачи.
Передача «Из еврейского мира» (Aus der jüdischen Welt) от 16 декабря 2022 года, подготовленная Штефаном Мэем, посвящена планируемому восстановлению синагоги на берлинской набережной Френкелюфер и представляет широкой публике альтернативный проект, ориентированный на современное архитектурное решение. Тот факт, что этому проекту вновь было уделено место в рамках федерального эфира, бесспорно, является заслугой редакции. И всё же именно в этом репортаже — как и в других схожих форматах — проявляется ряд содержательных моментов, характерных для того, как в немецких медиа сегодня освещаются еврейские темы.
Прежде всего, обращает на себя внимание обрамление материала: вступительный, подчеркнуто жизнерадостный голос комика Кати Гармаш (выступающей иногда под псевдонимом Катя Кремль), вопрошает: «Мазл тов — хорошая новость, не так ли?». Тем самым создается интонация, балансирующая между благожелательной торжественностью и иронической дистанцией. Сам репортаж выстроен чрезвычайно наглядно: окружающая градостроительная среда набережной Френкелюфер прорисовывается через асиндетическое нанизывание образов (бессоюзие), что позволяет уплотнить повествование и усилить эмоциональное воздействие, делая картинку почти осязаемой: «Булыжная мостовая, джокеры, изогнутые мосты через канал, велосипедисты».
Следует подчеркнуть, что Штефан Мэй отказывается от авторского обрамления: история синагоги излагается не диктором-журналистом — напротив, критикам дается возможность самим контекстуализировать события и давать им тематическую оценку. В этом заключается отличие от прежних репортажей, где модерация задавала интерпретационную рамку еще до того, как озвучивались сами аргументы.
IС точки зрения содержания, репортаж предлагает ценные выдержки из позиций Даниэля Якубовича и Кея Царэ. Однако более глубокое исследование, которое позволило бы детально разобрать ключевые тезисы собеседников, проводится лишь в той мере, в какой это позволяет формат короткого сюжета. Сюда относится и критика практики планирования, принятия решений и распределения подрядов, которую многие участники в свое время воспринимали как непрозрачную, а также указание на отсутствие общественной дискуссии. Упоминается и политическое обрамление со стороны председателя фракции СДПГ, чье участие в вопросе восстановления считывается некоторыми как попытка заработать политические очки на федеральном уровне: проект эффектно инсценируется на публике, в то время как широкая дискуссия о возможных альтернативах в общественном пространстве почти не ведется. Все эти темы, несомненно, затронуты и — в сравнении с предыдущими материалами общественно-правовых вещателей — просвечивают между строк с непривычной ясностью.
Особо бросается в глаза то, что в эфире не звучит ни один голос с уровня лиц, принимающих решения: ни представителей руководства общины, ни ответственных политиков земельного уровня (из Канцелярии Сената или Сенатского управления по вопросам городского развития, строительства и жилья), ни руководителей проекта со стороны Фонда. И это при том, что, согласно заявлению редакции, запросы на интервью направлялись. Вместо проведения активного расследования репортаж скатывается в резигнативный, смиренный тон: ответов получить не удалось, остается лишь наблюдать за тем, что в итоге построят на Френкелюфер. Тем самым материал невольно перенимает ту самую позицию, которую пытается критиковать: молчание, уклонение, политическое напускание тумана. Пробелы в уточняющих вопросах, периодическое отсутствие необходимой источниковедческой остроты или попросту «неудобных» фрагментов, которые смягчаются или вовсе не попадают в эфир — явление, часто наблюдаемое как в общественно-правовых, так и в частных редакциях. И здесь не требуется конспирология. Достаточно взглянуть на структуру стимулов: жесткие временные рамки эфира, редакционные сокращения, юридическая осторожность и желание подать острые темы максимально бесконфликтно. Стоит подчеркнуть: были озвучены мнения, которые в других местах вообще не представлены. Однако то, что в финальной версии так и не был сделан (или не был дозволен) следующий логический шаг вглубь темы, кажется следствием условий производства: всё ограничивается лишь фиксацией фактов там, где требовался бы второй, уточняющий и «дожимающий» формат.
Таким образом, «взвешенность» превращается в эстетическую формулу, которая сглаживает острые углы — особенно в темах, нагруженных политикой идентичности. Нарративы символической политики, характерные для сегодняшнего преимущественно леволиберального мейнстрима, воспринимаются редакциями как нечто «разумное». В то же время критерии государственного управления — такие как законность процедур, бюджетная дисциплина, вопросы безопасности и уважение к литургическим требованиям — отодвигаются на задний план. В редакционных кабинетах таким образом устанавливается своего рода «мягкая морально-курируемая гегемония», которая сглаживает отклоняющиеся, но при этом легитимные позиции. Тем не менее, данный репортаж является шагом в правильном направлении: он озвучивает важные точки зрения с непривычной ясностью и позволяет противоречиям хотя бы проявиться. Вопрос о том, кому принадлежит память, намечен; однако его прояснение требует отдельного, тщательно подготовленного последующего разговора.
Оглядываясь на все материалы — от первых заметок в разделах культуры до радиопередач и публикаций в общенациональной прессе — можно заметить повторяющийся паттерн: тему преподносят как эстетическую альтернативу (реквоссздание копии против современного проекта), но при этом избегают обсуждения реальных «камней преткновения». К ним относятся: конкурсные процедуры и соучастие, разграничение полномочий, вовлечение живой общины, галахические требования, последующие расходы и эксплуатация здания. Акцент делается на символической выгоде, в то время как вопросы процедур, правовой определенности и бюджетной ответственности отходят на второй план; внешний эффект зачастую ценится выше, чем служебная функция планируемого строения.
При этом вернуться к стандартам делового подхода было бы не так уж сложно: сначала участие, потом форма; сначала процедура, потом визуализация; сначала функциональность и безопасность, потом символический жест. Память, осознающая свою ответственность, нуждается не в инсценировках, а в пространствах, которые способны служить опорой, и в процедурах, заслуживающих доверия. С такой меркой дебаты можно было бы продуктивно завершить — не в смысле прекращения дискуссии, а как переход на более зрелый этап: к планированию, которое служит общине, украшает город и воздает должное истории.
См. также:
