Орнамент и память — часть III
Между некрофилией и таксидермией, нормопатией и бюрократией
В Берлине обращение с уцелевшей довоенной городской тканью1 bпорой напоминает некрофильскую заботу: мы умащаем мертвые поверхности, облекаем их в новые покровы из песчаника, украшаем цветами и информационными щитами. В официальных документах, исполненных самолюбования, это действо именуют «повышением ценности», «ремонтом города» или «развитием кварталов» — будто формального повторения этих формул достаточно, чтобы преобразить увечье в исцелениеМежду тем тело города глубоко изувечено: разрушения войны, волны сносов, перепланировка в угоду автомобилизации и запоздалые исправления, внесенные совсем не там, где это было необходимо, оставили на нем тяжелые следы. То, к чему мы прикасаемся сегодня, — зачастую уже не органически сложившаяся среда, а городской остов, законсервированный посредством эстетико-бюрократического «омовения» и заключенный в новые псевдоисторические объемы. Этот суррогат городского ландшафта кажется лишенным запаха, характера и лица; он пугающе статичен — словно городу полагается не жить, а лишь быть достойным показа. Отношение Берлина к уцелевшему историческому наследию остается глубоко двойственным: оно слишком интимно для простой декорации и слишком искусственно для подлинной жизни.
Эта двойственность — разрыв между исторической подлинностью и искусственностью — редко дает начало новой жизни. Напротив, она порождает нечто мертворожденное, способное явить себя городом лишь посредством таксидермии. Тщательно зашитое, загримированное и до пресыщения накачанное деньгами, это создание лишь имитирует дыхание. Чтобы увидеть результаты подобной таксидермии, , в Берлине не нужно ходить далеко. Достаточно взглянуть на места, где разрозненные фрагменты прошлого еще теплятся в памяти — на Молькенмаркт (Molkenmarkt)2, Петриплац (Petriplatz)3, или в центр Берлина (Berliner Mitte). А всего в двух шагах⁴ от них, там, где исторический контекст окончательно утрачен и во весь рост поднимаются новые массивы зданий, — в кварталах к северу от Центрального вокзала (Hauptbahnhof), в районе Хайдештрассе (Heidestraße) и Инвалиденштрассе (Invalidenstraße)4.
И все же сохраняется необъяснимое чувство гнетущей тревоги. Эти здания редко воспринимаются как естественные части органически сложившейся городской ткани; скорее они подобны тщательно выстроенным декорациям, призванным «упокоить» образ ушедшего прошлого. Фасад обязан «вписываться» в окружение, не провоцировать дискуссий, исправно служить нуждам туризма и медиа-пространства. Подобная архитектура утихомиривает муки совести перед разрушенным городом, но едва ли способна восполнить ту противоречивую полноту бытия, что была утрачена. Дом выглядит «старым», но лишен самой сути старой постройки. Многие фасады сегодня — плод заседаний бюрократических синодов, догматических градостроительных доктрин, ритуальных экспертиз и бесконечных согласований.5 Облик исторической случайности имитируется с помощью новой формы градостроительного грима — своего рода посмертной маски, наложенной политиками. В итоге на многочисленных стройплощадках возникает панорама всеобщего согласия. Создается впечатление, будто художнику Вернеру Тюбке (Werner Tübke) поручили заново написать его монументальное полотно, посвященное Крестьянской войне — но на сей раз под надзором художественного совета, при наличии всех разрешений еще до первого мазка кистью, в цветовой гамме, строго соответствующей экологическим стандартам (BNB), с тщательно выверенной квотой массовки, олицетворяющей «многообразие», и сертификатами-индульгенциями за «устойчивое развитие». Только в этой картине нет ни ярости, ни крови, ни самих крестьян, ни тем более войны.
Город как процесс: производство и экономика
Препарируя этот городской остов, мы обнаруживаем, что дело здесь не столько в вопросах эстетики, сколько в самом процессе принятия решений и механизмах производства «живого города». Перед нами предстает процесс планирования, чьим главным критерием эффективности стала бесконфликтность — нацеленность на достижение повсеместного одобрения. Так, при воссоздании в прежнем виде исторического центра Берлина между Александерплац (Alexanderplatz) и Шлоссплац (Schlossplatz), равно как и при заполнении рядовых лакун в застройке, создается фасадный и общегородской облик, призванный транслировать эстетическую привлекательность и историческую преемственность. Однако этот облик лишен самой логики своего возникновения — той исторической случайности и ситуативности, что сопутствовали оригиналу.6 Ключевые условия, сформировавшие физиогномическую плотность старых зданий и целых улиц — ремесленное многообразие, череда последовательных перестроек, следы многолетнего бытования и патина, — практически не поддаются имитации в рамках современной логики производства, юридической ответственности и финансирования. Результатом становится некая предвосхищенная завершенность: возводится «идеальное состояние», которое не несет в себе временной генезис как открытый процесс становления, но подменяет его стандартизацией, жесткой отчетностью и тотальным проектным контролем. Тем самым лик исторического города — и не только в Берлине — претерпевает метаморфозу: из образа, веками наращивавшего свои культурные слои и рождавшегося в горниле живых противоречий, он превращается в застывшую, подконтрольную поверхность.
В конечном счёте перед нами предстает архитектура, столь истово стремящаяся к бесконфликтности, что она утрачивает способность по-настоящему волновать. К тому же эпоха Gründerzeit была не просто стилем, поддающимся имитации; эпоха Gründerzeit представляла собой самобытный, уникальный в своём роде способ производства sui generis7. Живая выразительность и эстетическая мощь старых зданий, по сей день вызывающих ностальгическое восхищение, проистекали из сложного переплетения факторов. Это и соперничество множества мелких застройщиков за арендатора, где фасад служил витриной скрытого за ним комфорта; и наличие единого арсенала образцовых альбомов и каталогов лепнины; и, наконец, само понимание ремесла, которое в ту пору органично сочеталось с массовым производством, позволяя легко комбинировать и варьировать серийные элементы. Историзм был здравым союзом ранней индустрии и ручного труда, в котором повторение и изменчивость находились в неразрывном единстве.
На протяжении десятилетий эти дома жили в режиме непрерывных трансформаций: их перестраивали, приспосабливали под новые нужды, надстраивали. Первые этажи превращались из ремесленных мастерских в торговые лавки, появлялись балконы и лифты, порталы меняли свой облик, фасады обрастали вывесками, опутывались новыми коммуникациями; квартиры дробились, а флигели порой и вовсе сносились. Богато декорированные и гармонично соразмерные фасады, столь притягательные для нашего взгляда сегодня, — это не плоды завершенных архитектурных проектов, а результат сложного переплетения земельных спекуляций и бюргерского стремления к сословному престижу, строгости строительной полиции и широты творческой свободы, нужды и избытка. Их красота — это не эстетика безупречного чертежа, а очарование «нечистой», исторически неоднородной поверхности. Многоликость эпохи Gründerzeit носила эмерджентный характер: она возникала как новое, высшее качество из суммы множества разрозненных факторов.
В тех, кто видит в подобных рассуждениях лишь исполненное тоски бегство в девятнадцатое столетие, живет своя правда. Однако ностальгия по этой эпохе есть не что иное, как поиск утраченного разума строительной культуры. Эпоха Gründerzeit подарила нам непревзойденную грамматику света, тени и соразмерности. Ей удалось примирить первые ростки современной регламентации и промышленного масштабирования с достоинством человеческого существа. Этот порядок остается вне времени именно потому, что он воспринимал человека не как статистическую единицу, но как телесно осязаемого визави.
Симуляция случайности в условиях контроля
Напротив, идеи критического воссоздания в прежнем виде (Kritische Rekonstruktion)8 и современное строительство в историческом контексте функционируют по принципу некоего «сатанинского» перевертыша. Эти объекты не «становятся» — они с самого начала являются плодом бюрократического компромисса: укрупненные земельные участки, ограниченный круг инвесторов и проектировщиков, единожды утвержденный проект, прошедший через горнило согласований в советах и политических инстанциях.9 В остатке мы получаем продукт, который оставил все сопротивление материала и среды позади себя, в прошлом, вместо того чтобы нести его в себе или встречать в будущем. Эти здания произносят верные слова, но с фальшивой интонацией. Так рождается трагикомический карго-культ: современная многоликость города зачастую оказывается лишь кураторской имитацией разнообразия.
Здесь неизбежно возникает дежурное возражение: мол, инвестировать следует в «продуманные планировки, а не в красивые фасады» — как будто внутреннее устройство дома и его оболочку вообще можно отделить друг от друга. На практике же они редко существуют в разрыве: там, где внешний облик здания сводится к предельно допустимому минимуму, внутри зачастую обнаруживаются столь же скупо просчитанные, низкие и неудобные для жизни пространства. Там же, где к цоколям, межоконным простенкам, парапетам и линиям карнизов относятся со всей серьезностью, меняется и вся экономика пространства — именно в силу неразрывной связи планировки с фасадом. Возникают иные высоты, иные связи с уличным пространством, иные переходы между общественным и частным, иное качество ремесленного исполнения.10
Нам следует признать горький парадокс: технический прогресс последних полутора столетий одарил нас беспрецедентным комфортом внутри жилища, но слишком часто приносил в жертву достоинство того, что находится перед ним. В то время как технологический стандарт доводился до совершенства, человек лишался своей свободы под гнетом избыточного технического и законодательного регулирования. Именно в этом смещении акцентов и кроется подлинная утрата: сегодня мы живем эффективнее, но наш облик в пространстве города утратил былую стать и благородство.
На пути к новой культуре фасада
(1) Первым шагом к переменам должно стать признание функциональной ценности рельефа. Принципиально важно не то, насколько исторически достоверна капитель, а то, обладает ли фасад пластической расчлененностью, проистекающей из подлинных задач здания. Речь идет о выраженном цоколе, глубоких оконных откосах, акцентированных подоконных зонах и развитом венчающем карнизе. Как уже отмечалось в предыдущих частях исследования, орнамент — это не просто романтическая цитата. Декоративные элементы выполняют сугубо практические роли: они отводят дождевую воду, отбрасывают тень, создают ниши, обозначают пространственные переходы и выявляют тектонику несущих конструкций.
(2) Во-вторых, необходимо со всей серьезностью отнестись к принципу модульного проектирования. Его следует воспринимать не как безликое крупнопанельное строительство, а как работу с ограниченным, но характерным репертуаром элементов: фасонной керамикой, профильным кирпичом, фактурными железобетонными деталями или перфорированными металлическими панелями. Разумная повторяемость позволяет удерживать в узде расходы и затраты на проектирование, в то время как контролируемая вариативность вносит ту легкую долю беспокойства, которая и превращает анонимное здание в дом, обладающий собственным узнаваемым лицом.
(3) В-третьих, орнамент вновь может быть осмыслен как информационный слой: не как наивное повествование в картинках, а как концентрированное указание на место и предназначение здания. Это могут быть гравированные надписи, рельефные фризы, абстрактные изображения инструментов или трансформированные фрагменты мотивов соседних построек. Таким образом, фасад превращается в публичный архив — не в жесткий каталог застывших смыслов, а в накопитель, где различные прочтения накладываются друг на друга и медленно оседают культурным слоем. Безусловно, все это не заменит ни утраченного многообразия участников строительного бума эпохи грюндерства, ни самого исторического времени, оставляющего после себя патину и противоречия. Однако это задает необходимый нижний порог: возможность создавать в настоящем такие пространства, которые с самого начала заявляют о себе не как о скоротечных инвестициях, а как о значимых страницах в летописи общественного архива.
Магия чисел и экономика страха
Тот факт, что даже столь скромные инструменты проектирования используются крайне редко, объясняется не скудостью фантазии или отсутствием творческого начала. Причина кроется в причудливом нагромождении предписаний и норм, которое превращается в нормопатию — состояние строительной культуры, где регламенты, сертификаты и акты отчетности превратились в самодостаточную дисциплину. Изгнание рельефа, глубины и атмосферы начинается сегодня еще на стадии составления электронных таблиц. Там, где появляются пометки «опционально», «не подлежит субсидированию» или «может быть исключено», из проекта изгоняется сама жизнь ещё до того, как здание будет спроектировано и возведено. Строительство в Германии обходится дорого не только из-за стоимости камня и стали, но и потому, что каждый элемент здания обволакивает громоздкий аппарат экспертиз, свидетельств и страховок. В частности, процедуры государственных закупок зачастую принуждают к выбору самого дешевого подрядчика, что на втором этапе неизбежно влечет за собой самые дорогостоящие дополнительные расходы. Стоимость непосредственно строительных работ искусственно занижается, в то время как сопутствующие затраты на документацию и управление неуклонно растут. Происходит тихая перекачка средств: от кирпичной кладки — к бумаге. Если воспользоваться терминологией одного медийно известного представителя Австрийской школы экономики, перед нами предстает теневая доля государственных расходов, мимикрирующая под частный сектор. Так формируется строительная индустрия страха, в которой стремление избежать ошибок ценится выше, чем пространственные достоинства объекта, а экономия в итоге бьет по самому больному — по тому, что город ощущает острее всего: по фасаду, высоте помещений и качеству материалов.
Цифры, на которые опирается эта мнимая рациональность, вполне реальны — это стоимость строительства, расходы на эксплуатацию, показатели энергоэффективности. Однако учет их ведется таким образом, что во внимание принимаются почти исключительно риски, вопросы юридической ответственности и сиюминутная экономия. То же, что не поддается переводу на язык формуляров, логику субсидирования и уровни сертификации — соразмерность, рельеф, узнаваемость облика, та едва уловимая прибавка к достоинству повседневной жизни, — в этой бухгалтерии практически не фигурирует. Между тем дом с четко выраженной зоной первого этажа, акцентированным цоколем и гармоничными пропорциями окон зачастую демонстрирует — и это доказуемо — более высокий спрос, стабильную заполняемость и меньшую подверженность вандализму. Но в стандартных калькуляциях из всего этого перечня отражается лишь одно: удорожание фазы строительства.11 Отсюда напрашивается вывод, который в свое время брали на вооружение многие тоталитарные системы, что, однако, не лишает его истинности: архитектура воспитывает человека.
(1) Карающий карандаш цензора должен коснуться тех статей расходов, где средства утекают в песок, не принося городу ощутимой пользы: в бесконечное дублирование отчетности, избыточное страхование и завышенные коэффициенты безопасности. Эти ресурсы необходимо перенаправить в видимые, пространственно значимые элементы здания. При взгляде на международный опыт становится мучительно очевидным, до какой степени в Германии диктат нормы подавляет форму.12 Если в других странах стандартизация упрощает строительные процессы и открывает простор для творчества, то здесь сложилась такая система предписаний, которая любое отклонение трактует как угрозу, вынуждая архитектуру занимать позицию эстетической самообороны.
(2) Вторым шагом должен стать критический анализ самих нормативных сводов на предмет их побочных эффектов: какие предписания действительно стоят на страже жизни и здоровья граждан, а какие порождают новые эмерджентные системы правил, выкристаллизовывающиеся как непреднамеренный побочный продукт существующего порядка? Если любой рельеф трактуется как риск наступления ответственности, а каждое сочетание материалов — как потенциальный источник будущих регрессных исков, то итогом неизбежно становится лишь гладкая, взаимозаменяемая плоскость. Строительная культура, не способная застраховать собственную смелость, облачается в морализаторскую «сдержанность», выдавая свой страх за достоинство.
(3) Наконец, саму экономику необходимо вновь осмыслить как союзницу. Цифровое производство, стандартизированные, но обладающие характером строительные элементы и четко заданные зоны рельефа не являются имманентными факторами удорожания. Напротив, при грамотном применении они способны повысить капитализацию адреса, его востребованность и ремонтопригодность. До тех пор, пока нормативы, программы и оценочные сетки не будут ни принуждать к пространственному качеству, ни вознаграждать за него, качественно спроектированный фасад будет оставаться «мягким фактором» — первой позицией под нож при сокращении расходов. Мыслить экономику как союзницу — значит не взывать к благоразумию, а изменять рамочные условия так, чтобы архитектурная щедрость окупалась вопреки сиюминутному давлению или, как минимум, не подвергалась перманентному наказанию.
Глядя на современность, можно подумать, что орнамент давно вернулся. Однако во многом это эффект без архива: оторванный от происхождения материалов, локальных строительных традиций и закодированных смыслов, он столь же взаимозаменяем, как поверхность, которая могла бы висеть где угодно. Так критическое воссоздание (Kritische Rekonstruktion) и современный декоративный эффект противостоят друг другу как два полюса одного и того же отказа: здесь — музейно застывшая декорация, там — бесконтекстная оболочка-спектакль. Оба подхода обходят то медленное, полное конфликтов вписывание в историю, из которого выросла эпоха Gründerzeit. Именно поэтому вызов остается в силе: орнамент — не преступление, но преступлением является его подмена.
Прогрессивная ностальгия
Предшествующие тексты проследили последовательное смещение — от материальных утрат к семантическим и, наконец, к процессуальным. Данный цикл статей показал, что уплощение фасадов проистекает не столько из эстетической моды или технической невозможности, сколько из целого комплекса исторических потерь и институциональных форм управления. Вслед за физическим разрушением и послевоенным удалением лепнины с фасадов сегодня пришло процессуальное сглаживание: проектные решения на ранних этапах цементируются рутиной нормативов, отчетности и процедур закупок. Вследствие этого приоритет смещается с пространственного и материального воплощения в сторону проверяемости, гарантий отсутствия рисков и предсказуемости расчетов. В итоге современное производство фасадов можно описать как форму стандартизации под регуляторным и экономическим давлением. Ключевыми механизмами здесь выступают фрагментация ответственности и преждевременное отсечение проектных вариантов в ходе многочисленных согласований. Утрачивается не просто декор, а тонко дифференцированный уровень информации и масштаба, который исторически делал городские пространства узнаваемыми и памятными. Результат зачастую выглядит корректным, но стерильным и странно необитаемым, словно из него была изгнана сама уютность бытия, — город как принятая по акту оболочка.
Здесь открывается пласт, который лишь отчасти поддается аналитическому осмыслению. Город воздействует на нас телесно, влияя на самочувствие, уровень стресса и способность к ориентации. Вертикальные форматы окон, глубина откосов, градация теней, ритм и его прерывание модулируют восприятие таким образом, который можно описать, но редко удается окончательно доказать. Поэтому данный цикл текстов упирается в лингвистические границы, а вместе с ними — и в границы самого восприятия.13 В связи с этим, вопросы антропологии строительства и психологии архитектурного восприятия будут вынесены в отдельное исследование. В то время как наши строительные законы и стандарты эффективности мутируют со все возрастающей скоростью, человеческое тело — за исключением среднего роста и продолжительности жизни — за последние 150 лет осталось практически неизменным. Прогрессивная ностальгия видит в этом не препятствие, а единственный верный масштаб: если сегодня мы вновь обращаемся к качествам городской ткани образца 1900 года, то делаем это не ради попытки остановить время, а ради того, чтобы вновь привязать архитектуру к тем биологическим константам, о которых мы попросту забыли в угаре «нормопатии» нашей строительной культуры.
В конечном счете мы имеем дело не столько с вопросом стиля, сколько с почти теологическим вопросом пространственного порядка, связывающего воедино плоть, душу и время. Вся глубина этого ложного пути развития становится ощутим в строительной культуре, заточенной исключительно под протоколируемость, отчетность, нормирование и страхование. Так создаются оболочки без внутреннего содержания, пространства без отклика, фасады без тепла. В этой системе холод нарастает не вопреки, а именно в силу избыточных гарантий безопасности. Выход видится не в еще более изощренных критериях, а в возвращении архитектуры к тому, что тело считывает мгновенно, до всяких слов: пропорция как покой, порог как приглашение, глубина как близость; ритм как опора и материал как память. Там, где эти элементы созвучны, возвращается нечто, что не способна учредить ни одна экспертиза, но в чем нуждается любой пригодный для жизни город: негласное согласие между внешним и внутренним, между общественной формой и частной жизнью. Только в этом согласии «черная месса» процедур и регламентов теряет свою власть — не через конфронтацию, а через подлинное присутствие; не через декор, а через достоинство.
- Под понятием «традиционная довоенная городская ткань» в данном контексте подразумевается не романтизированный образ «старого города» как некоего замкнутого целого, а материальный, разделенный на парцеллы облик Берлина до Второй мировой войны. Прежде всего, речь идет о доходных домах эпохи Gründerzeit и квартальной застройке (логика парцелляции, внутренние дворы, лепной и штукатурный рельеф, структура улиц, плотность), а также о тех фрагментах догрюндерского старого города, которые пали жертвой волны сносов и перепланировок еще задолго до войны. В качестве референса для (сознательно) критического описания этого «каменного» Берлина с точки зрения социальной и земельной политики — системы «домов-казарм» — см.: Вернер Хегеманн, «Каменный Берлин. История крупнейшего в мире города доходных домов-казарм», (Werner Hegemann, Das steinerne Berlin. Geschichte der größten Mietskasernenstadt der Welt, Berlin: Gustav Kiepenheuer, 1930.) ↩︎
- Страница проекта: Молкенмаркт, Берлин (Molkenmarkt Berlin). Электронный ресурс: https://molkenmarkt.berlin.de/ (дата обращения: 17.12.2025).
BauNetz: Отчет/обзор проекта Молкенмаркт (конкурс/планирование, с иллюстрациями и визуализациями) [Bericht/Überblick zum Molkenmarkt (Wettbewerb/Planung, mit Abbildungen/Visualisierungen)]. Электронный ресурс: https://www.baunetz.de/mobil/meldung.html?cid=8644960 (дата обращения: 17.12.2025). ↩︎ - Ведомство по охране памятников земли Берлин (Landesdenkmalamt Berlin): «Археологический дом на Петриплац» (Das Archäologische Haus am Petriplatz). Электронный ресурс: https://www.berlin.de/landesdenkmalamt/aktivitaeten/kurzmeldungen/2022/das-archaeologische-haus-am-petriplatz-1171556.php (дата обращения: 17.12.2025).PETRI Berlin: Страница проекта/выставки «PETRI Berlin» (Петриплац, археология, изображения и материалы соответствующих разделов) [Projekt-/Ausstellungsseite „PETRI Berlin“ (Petriplatz, Archäologie, Bilder/Materialien)]. Электронный ресурс: https://petri.berlin/ (дата обращения: 17.12.2025).
↩︎ - Сенатское управление по вопросам городского развития, строительства и жилищного надзора Берлина (Senatsverwaltung für Stadtentwicklung, Bauen und Wohnen Berlin): «Европасити» (Europacity) (окрестности Главного вокзала, Хайдештрассе/Инвалиденштрассе как контекст). Электронный ресурс: https://www.berlin.de/sen/stadtentwicklung/staedtebau/umfeld-hauptbahnhof/europacity/ (дата обращения: 17.12.2025).
Газета taz (die taz): «Квартал Хайдештрассе» (Quartier Heidestraße) (аналитика/репортаж, с фотографиями). Электронный ресурс: https://taz.de/Quartier-Heidestrasse-in-der-Europacity/!6022492/ (дата обращения: 17.12.2025). ↩︎ - Многие фасады и кварталы в центре Берлина формируются как результат многоступенчатых процедур: концептуальные мастер-планы задают общие рамки, градостроительный совет и экспертные комиссии по оформлению (Baukollegium/Gestaltungsrunden) корректируют типологию и внешний облик, а процесс разработки планов застройки (Bebauungsplanverfahren) аккумулирует экспертные заключения и результаты согласований в конкретные регламенты. Эту цепочку можно проследить на примерах Молкенмаркта (Molkenmarkt), Петриплац (Petriplatz) и окрестностей Хайдештрассе/Инвалиденштрассе (Heidestraße/Invalidenstraße), опираясь на официально опубликованные протоколы, руководящие документы и плановые материалы. ↩︎
- Историзирующий облик многих современных проектов воссоздания в предыдущем облике и нового строительства возникает сегодня не столько в результате естественной эволюции прав собственности или путей переустройства зданий, сколько на основе заданных извне правил. Так, для квартала Дома-Рёмера (Dom-Römer-Areal) город Франкфурт закрепил необходимые характеристики через специальный «Устав об архитектурном оформлении» (Gestaltungssatzung), который в обязательном порядке нормирует членение фасадов, формы крыш и требования к материалам.
Франкфурт-на-Майне (Stadt Frankfurt am Main): Устав об оформлении квартала Дома-Рёмера, Франкфурт-на-Майне, 2010 [Gestaltungssatzung für das Dom-Römer-Areal, Frankfurt am Main 2010]. Электронный ресурс: https://www.domroemer.de/sites/default/files/field_download_file/gestaltungssatzung.pdf (дата обращения: 02.12.2025).
Дополнительно о разделении на «монолитную бетонную конструкцию» (несущий остов) и кирпичный фасад, а также о наблюдении за поразительной плоскостностью и отсутствием естественных «неровностей» как дилемме реконструкции см.: Франк Петер Егер: Центр Помпиду в барочном облачении — Воссоздание Берлинского дворца, 23 сентября 2021 [Frank Peter Jäger: Centre Pompidou in barockem Gewand — Rekonstruktion Schloss Berlin]. Электронный ресурс: https://www.espazium.ch/de/aktuelles/rekonstruktion-schloss-berlin (дата обращения: 01.12.2025). https://www.domroemer.de/sites/default/files/field_download_file/gestaltungssatzung.pdf (letzter Zugriff: 02.12.2025).
Ergänzend zur Trennung von „Ortbetonkonstruktion“ (Tragwerk) und gemauerter Fassade; Beobachtung der auffälligen Planität/fehlenden „Unebenheiten“ als Rekonstruktionsdilemma vgl. Frank Peter Jäger: Centre Pompidou in barockem Gewand — Rekonstruktion Schloss Berlin, 23 September 2021, online unter: https://www.espazium.ch/de/aktuelles/rekonstruktion-schloss-berlin (letzter Zugriff 01.12.2025). ↩︎ - Своеобразный / Своеобразного рода ↩︎
- По сути, критическое воссздание (Kritische Rekonstruktion) — прибегая к полемической остроте — можно прочитать как позднемодернистское переиздание «стиля защиты родного края» (Heimatschutzstil), но реализованное иными средствами: масштабно и типологически оно привержено подчинению градостроительным рамкам, которые «уважают и заново интерпретируют историю места». Подобная концепция проектирования была образцово реализована, например, на берлинской площади Винетаплац (Vinetaplatz) в рамках восстановления квартальной структуры первой программы обновления города в Западном Берлине (начиная с 1977 года).
Йозеф Пауль Клайхюс: IBA на фоне берлинской архитектуры и градостроительства XX века [Josef Paul Kleihues: Die IBA vor dem Hintergrund der Berliner Architektur- und Stadtplanung des 20. Jahrhunderts]. В кн.: Витторио Маньяго Лампуньяни (ред.): Серия публикаций к Международной строительной выставке (IBA) в Берлине. Районы новостроек. Документы, проекты. Модели для города, Берлин, 1984, с. 36 [Die Neubaugebiete. Dokumente Projekte. Modelle für eine Stadt]. Цит. по: Экспертное заключение 2010 по IBA 1984/87, с. 21 [Gutachten 2010 zur IBA 1984/87]. ↩︎ - Крупные территории под внутреннюю городскую застройку, которые за короткий срок передаются в руки немногих крупных игроков, скорее способствуют внедрению единообразной логики проектирования и реализации, нежели мелкомасштабному освоению отдельных парцелл множеством застройщиков, растянутому на десятилетия. Наглядным примером такой структуры служит Потсдамская площадь (Potsdamer Platz): здесь вопрос передачи огромного ареала в руки немногих инвесторов и реализация проекта в рамках единой строительной фазы становятся предметом отдельного анализа.
Филипп Райнфельд: Концепция санации Потсдамской площади, Нюрнберг, 2006 [Philipp Reinfeld: Sanierungskonzept Potsdamer Platz]. Электронный ресурс: https://bplus.xyz/downloads/0108_Disko_03.pdf (дата обращения: 04.12.2025).
Также архитектор Ханс Штимманн (Hans Stimmann), ушедший из жизни в 2025 году, в интервью газете «Ди Вельт» (Die Welt) отмечал, что на рынке присутствуют «лишь два крупных игрока» (муниципальные жилищно-строительные компании и частные девелоперы) и ощущается острая нехватка застройщиков из числа среднего класса — одного из главных двигателей строительного бума эпохи грюндерства.
Райнер Хаубрих: «В Берлине тоже многое пошло не так», Берлин, 2015 [Rainer Haubrich: „In Berlin ist auch vieles daneben gegangen“]. Электронный ресурс: https://www.welt.de/kultur/kunst-und-architektur/article148861477/In-Berlin-ist-auch-vieles-daneben-gegangen.html (дата обращения: 13.12.2025).. ↩︎ - Обнаруженный здесь исследовательский отчет рассматривает уменьшение высоты помещений в свету, а также сокращение размеров окон как конкретные рычаги снижения затрат; в нем предпринимается попытка проследить, почему при дефиците площадей внутри зданий все чаще возникают помещения с низкими потолками или зоны с ограниченными возможностями использования.
Менкхофф, Герберт / Брохер, Эрихбернд / Эберт, Хорст: Экономия на строительных затратах за счет изменения строительных норм — возможности и пределы, Ганновер, 1988 [Menkhoff, Herbert / Brocher, Erichbernd / Ebert, Horst: Baukosteneinsparungen aus veränderten Baubestimmungen – Möglichkeiten und Grenzen]. Электронный ресурс: https://www.irbnet.de/daten/rswb/89009501018.pdf (дата обращения: 11.11.2025).В этой связи примечательно, что огромная высота помещений во многих старых домах имела весьма прагматическую подоплеку: в эпоху печного отопления, а также свечного и газового освещения дополнительный объем воздуха должен был разбавлять слои дыма и запахов в помещении. Соответствующие частицы скапливались выше зоны пребывания людей, и их было легче удалять через высокие окна. С точки зрения энергоэффективности такие комнаты зимой были скорее невыгодны, так как тепло, как известно, поднимается вверх. Однако сегодня этот метод строительства дает столь ценимый побочный эффект: больше света, воздуха и общее впечатление простора и благородства. ↩︎ - Под «цоколем» (Sockel) в данном контексте подразумевается активная зона первого этажа, которая организует переход между улицей и домом: входы, витрины, торговые площади, кафе, формирование адреса и визуальные связи. Именно здесь решается, будет ли здание восприниматься как обитаемое — или как отчужденное пространство, которое никому не принадлежит. В литературе, посвященной «защищаемому пространству» (Defensible Space) и архитектурному проектированию в целях профилактики преступности, это различие описывается как эффективный инструмент борьбы с материальным ущербом и вандализмом. Параллельно с этим работы в области экономики недвижимости показывают, что многофункциональная, ориентированная на повседневные нужды урбанистичность коррелирует с более высокой готовностью к оплате и стабильностью стоимости объектов, что можно интерпретировать как индикатор повышенного спроса и устойчивой заполняемости.
Оскар Ньюман: «Создание защищаемого пространства», Вашингтон, округ Колумбия, 1996 [Oscar Newman: Creating Defensible Space]. Электронный ресурс: https://www.huduser.gov/publications/pdf/def.pdf (дата обращения: 22.03.2021). ↩︎ - В немецкой строительной практике уже много лет обсуждается тот факт, что технические регламенты и строительные стандарты (в частности, «общепризнанные правила техники» — anerkannte Regeln der Technik) фактически превратились в доминирующее мерило, сужающее пространство для архитектурного маневра. Именно на преодоление этой логики направлены основные положения концепции «Здание типа Е» (Gebäudetyp E), которые призваны в явном виде обеспечить больше свободы от жесткого свода правил и привычных строительных стандартов. ↩︎
- Это высказывание приписывается (в форме парафраза) австрийскому философу Людвигу Витгенштейну, скончавшемуся в Великобритании в 1950-х годах. В его «Логико-философском трактате» (Tractatus logico-philosophicus) формулировка звучит так: «Границы моего языка означают границы моего мира» (Die Grenzen meiner Sprache bedeuten die Grenzen meiner Welt). При этом под «миром» часто понимается горизонт восприятия и интерпретации. Электронный ресурс: https://www.philosophische-psychologie.de/category/zeitgeist/ (дата обращения: 17.12.2025).
Однако другие источники часто приписывают это утверждение Александру фон Гумбольдту (и его брату Вильгельму), который, как считается, заложил фундамент этой идеи гораздо раньше. Если вкратце, Вильгельм фон Гумбольдт писал: «Язык есть образующий орган мысли» (Die Sprache ist das bildende Organ des Gedanken). Народ, у которого есть десять слов для обозначения «с ↩︎